Хакамада и Веллер на «Поединке» у Соловьёва

Быть смертной казни или нет? Нужен ли именно нашему обществу гуманизм от Евросоюза или политика США, где узаконена смертная казнь в 35 штатах? Михаил Веллер за введение наказания в виде смертной казни, а Ирина Хакамада — против. Результат голосования абсолютно предсказуем. У нас в обществе все прекрасно понимают, что система правосудия не работает и далека от совершенства, поэтому вводя смертную казнь, как систему наказания мы узаконим убийство невиновных людей (не угодных по каким бы то ни было причинам) государственной машиной. Так было раньше — в дурку или в тюрьму на большой срок за несовершенное преступление. Это пыталась доказать Ирина Хакамада и предлагала даже для самых тяжких преступлений максимальное наказание ограничить пожизненным заключением без права помилования и УДО (условно-досрочного освобождения), обязательно в одиночной камере. Михаил Веллер считает,что смертная казнь напугает потенциальных преступников и оздоровит общество,жаждущее справедливого возмездия. Голосовали в большинстве за мнение Веллера, Хакамада со своим мотивированным гумманизном (многих ранее убивали,а после оказывалось,что пострадали невиновные) проигрывала с самых первых минут «Поединка». К концу программы на более 30000 голосов опережал Веллер.
Третейский судья Павел Астахов привёл жуткую статистику по смертности детей в результате преступлений в прошлом году и об убийствах новорожденных и детей младшего возраста матерями и близкими людьми. Но повлияет ли на эти показатели отмена моратория на смертную казнь? К сожалению присоединяюсь к мнению Сатановского о нашем правосудии: — «Страна защищает преступников, а не жертв преступления … Мы мусор и быдло для политиков. Европейское ханжество не для нашей страны, т.к приведут к самосуду и кровной мести».
Позиция Ирины Хакамады понятная, но и у Веллера есть основания для предложения об отмене маратория на смертную казнь. Кто прав? Зрители решили в пользу писателя.

Запись опубликована в рубрике Даты выхода. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

9 комментариев: Хакамада и Веллер на «Поединке» у Соловьёва

  1. Елена Сергеевна Урумова говорит:

    Уважаемая госпожа Хакамада!
    Я, к сожалению, не следила за Вашим участием в дебате полностью. Прошу меня простить, что предлагаю Вам, не сомневаясь в Вашей компетентности и допуская Вашу осведомленность, выдержку из Чеззаре Беккариа. Прошу Вас так же обратить внимание на два примера в подтверждение Вашей каузы:
    — «мальчики кровавые в глазах», которые все же появятся у совершившего тяжкий грех, отняв жизнь другого и погубив собственную душу, и
    — фильм Франка «Высший суд», почему-то связанный у меня с Юрисом Подниексом.
    Пожалуйста, прочитайте, если до этого Вам эта значимая для юристов и гуманистов книга не попадалась, главу из ней.
    Всего Вам доброго. И еще по памяти цитирую: «Разумный думает умом, благородный — сердцем». Это о Вашем Деле.
    “§ XXVIII О СМЕРТНОЙ КАЗНИ
    Это злоупотребление смертными приговорами, которое никогда не делало людей лучше, побудило меня исследовать вопрос о том: действительно ли смертная казнь полезна и оправдана при хорошо устроенном правлении? Что это за право, присвоенное людьми, зверски убивать себе подобных? Несомненно, его происхождение иное, чем у верховной власти и законов. Эти последние не что иное, как сумма частиц личной свободы каждого. Они являются выражением общей воли, которая, в свою очередь, — совокупносгь воль частных. Но кто же захочет предоставить право другим произвольно распоряжаться своей жизнью? Каким образом малая толика собственной свободы, отданная каждым ради общего блага, сделала возможной жертву величайшего из всех человеческих благ — жизнь? Но как в таком случае примирить этот принцип с другим, запрещающим человеку лишать себя жизни, в то время, как он должен был бы иметь право на самоубийство, если мог уступить его другому лицу или целому обществу?
    Следовательно, как я показал, смертная казнь не является правом и не может быть таковым. Это — война государства с гражданином в тех случаях, когда оно считает полезным и необходимым лишить его жизни. Но если я докажу, что смертная казнь ни полезна, ни необходима, я выиграю дело человечества.
    Смерть человека может считаться необходимой только по двум причинам. Первая заключается в том, что гражданин, несмотря на лишение свободы, продолжает оставаться влиятельным и могущественным, угрожая безопасности государства, ибо уже сам факт его существования несет в себе угрозу для правящего режима. Смерть гражданина делается, следовательно, необходимой, когда государство борется за то, чтобы вернуть или не потерять свою свободу, или когда беспорядок заменяет законы в эпоху анархий. Но во время спокойного господства законов, когда существующий образ правления поддерживается всеми гражданами, опирается вовне и внутри на силу и общественное мнение, — более, может быть, значимое, чем сила, — и когда верховная власть является истинным представителем народа, а богатство покупает лишь удовольствия, но не власть, я не вижу необходимости в лишении гражданина жизни, за исключением случая, когда его смерть является единственным средством удержать других от совершения преступлений. Это и есть вторая причина, согласно которой смертная казнь может считаться оправданной и необходимой. Если опыт всех веков, в течение которых смертная казнь никогда не удерживала людей, решившихся посягнуть на общественный порядок, если примеры римлян и императрицы Московии Елизаветы 1, преподавшей отцам народов своим двадцатилетним правлением блистательный урок, по крайней мере не уступающий по силе своего воздействия множеству завоеваний, купленных ценой крови сынов отечества, не убеждают людей, для которых язык разума всегда подозрителен и которым лишь язык власти всегда понятен, то достаточно обратиться к природе человека, чтобы убедиться в справедливости моих слов.

    [1 Елизавета Петровна (1709-1761 гг.) — русская императрица, дочь Петра I. Взошла на престол в результате государственного переворота 25 ноября 1741 г. Перед вступлением на престол она обещала никого не казнить в период своего царствования и отменила смертную казнь указами 1753 и 1754 гг. (Смертная казнь, действительно, не исполнялась в царствование Елизаветы Петровны. Однако формально она не была отменена окончательно. Стараниями императрицы лишь наметилась положительная тенденция развития российского уголовного законодательства в этом направлении — Ред.)]
    Не суровость наказания, а продолжительность его морального воздействия — вот что производит наибольшее влияние на душу человека, потому что наши чувства легче и надолго воспринимают слабое, но повторяющееся впечатление, чем сильное, но быстро проходящее потрясение. Сила привычки — явление общее для всех чувствующих существ. Человек при ее помощи выучивается говорить, ходить, удовлетворять свои потребности. И соответственно нравственные понятия запечатлеваются в человеческом сознании только посредством продолжительного и повторяющегося воздействия. Не страшное, но мимолетное зрелище смертной казни злостных рецидивистов представляется наиболее действенным средством удержания людей от преступлений, а постоянный и исполненный тяжких страданий пример, когда человек, лишенный свободы и превращенный в подобие рабочего скота, возмещает своим каторжным трудом ущерб, нанесенный им обществу. Воздействие этого постоянно повторяющегося, а потому и наиболее эффективного напоминания самим себе: «Я буду низведен до такого же жалкого состояния, если совершу аналогичное преступление», гораздо сильнее, чем мысль о смерти, которую люди всегда представляют себе в туманной дали.
    Впечатление от смертной казни при всей силе его эмоционального воздействия быстро забывается. Это заложено в природе человека и касается даже самых важных предметов. Процесс забывания усиливается под воздействием страстей. Общее правило: сильные страсти овладевают людьми лишь на непродолжительное время. При этом они способны превратить обыкновенных людей в персов или спартанцев. Но при свободном и спокойном образе правления впечатления должны быть скорее часто повторяющимися, нежели сильными.
    Смертная казнь является для большинства людей зрелищем. И лишь у немногих она вызывает сострадание, смешанное с негодованием. Оба эти чувства охватывают души зрителей в большей мере, чем страх, призванный, как на то рассчитывал законодатель, вводя смертную казнь, эти души спасти. Но при умеренных и длящихся продолжительное время наказаниях страх доминирует, поскольку он остается единственным. Суровость наказания должна быть, по-видимому, ограничена тем пределом, за которым сострадание начинает превалировать над другими чувствами людей, наблюдающих за казнью, ибо она совершается скорее для них, чем для преступника.
    *Чтобы быть справедливым, наказание должно быть строгим в той мере, поскольку это способствует удержанию людей от совершения преступлений. Нет человека, который, взвесив все и зная о грозящем пожизненном лишении свободы, прельстился бы призрачными выгодами задуманного им преступления. Таким образом, пожизненная каторга, заменив смертную казнь, станет суровым наказанием, чтобы удержать даже самую отчаянную душу от совершения преступления. Добавлю, более чем достаточно: ведь очень многие смотрят в лицо смерти спокойно и твердо, кто из фанатизма, кто из тщеславия, сопровождающего почти всегда человека до могилы, а кто и предпринимая последнюю отчаянную попытку покончить счеты с жизнью или вырваться из тисков своего бедственного положения. Но ни фанатизм, ни тщеславие не выдержат кандалов или цепей, ударов палкой, ярма, тюремной решетки. И это будет означать для отчаявшегося не конец его страданий, а лишь начало. Наш дух более способен противиться насилию и самым страшным, но непродолжительным болям, чем времени и постоянной тоске, ибо он может сконцентрироваться, так сказать, на мгновение, чтобы выдержать сиюминутную боль, но не обладает достаточной силой натяжения, чтобы сопротивляться продолжительному и повторяющемуся воздействию страданий второго рода. Смертная казнь, как назидательный пример для народа, каждый раз требует нового преступления. При замене ее пожизненной каторгой одно и то же преступление дает многочисленные и длящиеся продолжительное время примеры. И если важно продемонстрировать людям могущество законов, смертные казни в качестве наказания не должны совершаться с большим промежутком одна от другой. А это предполагает, что и преступления должны совершаться часто. И следовательно, чтобы смертная казнь была полезной, необходимо, чтобы она не производила на людей того впечатления, которое она должна была бы производить, то есть чтобы она была в одно и то же время и полезной и бесполезной. Тому, кто скажет мне, что пожизненная каторга столь же ужасна, как и смертная казнь, а потому и столь же жестока, я отвечу, что если суммировать все самые несчастные моменты рабской жизни на каторге, то это может быть превзойдет по своей жестокости смертную казнь, ибо эти моменты сопровождают человека всю его оставшуюся жизнь, в то время как смертная казнь реализует свою силу в один миг. И в этом преимущество наказания пожизненной каторгой. Оно устрашает более того, кто наблюдает, чем того, кто от нее страдает, ибо первый представляет себе всю совокупность несчастливых мгновений рабства, а второго переживаемое им в данный момент несчастье отвлекает от будущих страданий. Все старания представляются нам в нашем воображении преувеличенными. Тот же, кто переживает эти страдания, находит в них утешения, неизвестные и непонятные зрителям со стороны, ибо они наделяют чувствительностью своей души очерствелую душу несчастного каторжника.*
    Вот приблизительно как рассуждает разбойник или убийца, которых ничто, кроме виселицы или колеса, не сможет удержать от нарушения законов. Я знаю: утонченность души достигается только воспитанием чувств. Но если разбойник не способен правильно выразить свои принципы, это не значит, что от этого они становятся для него менее действенными: «Почему я должен уважать законы, которые проводят между мною и богатым такое резкое различие? Он отказывает мне в гроше, который я у него прошу, оправдывая это тем, что дает мне работу, хотя не имеет о ней никакого понятия. Кто написал эти законы? — богатые и могущественнее. Они ни разу не удостоили своим посещением хижины бедняка. И им никогда не приходилось делить кусок заплесневелого хлеба под крики невинных и голодных детей и слезы жены. Порвем эти цепи, гибельные для большинства и выгодные только кучке праздных тиранов. Уничтожим несправедливость в зародыше. И тогда я вновь обрету свою естественную независимость, заживу привольно и счастливо, добывая на хлеб насущный своей удалью и ловкостью. Может быть, и придет день раскаяния и скорби, но это будет лишь миг. За столь долгие годы свободы и удовольствий лишь один день мук расплаты. Во главе горстки людей, я исправлю ошибки судьбы и увижу этих тиранов бледными и дрожащими от страха перед тем, кого они с оскорбительным высокомерием считали ничтожнее своих лошадей и собак». Тут злодей, для которого нет ничего святого, вспомнит о религии, и она придет ему на помощь, предоставив возможность легкого покаяния и почти несомненное вечное блаженство, что сильно ослабит ужас последней трагедии.
    Но тот, перед чьим мысленным взором пройдет длинная череда лет или даже вся жизнь, загубленная на каторге, на виду у сограждан, среди которых он жил свободным и полноправным, тот, кто представит себя узником тех законов, которые его защищали, тот с пользой для себя сравнит это с неясным исходом своих преступлений, с краткостью мига, в течение которого он мог бы воспользоваться их плодами. Продолжительность несчастий, которую являет пример людей, сделавшихся жертвой своих необдуманных поступков, произведет на него гораздо более сильное впечатление, чем зрелище смертной казни, которое скорее ожесточит, чем исправит его.
    Смертная казнь бесполезна и потому, что дает людям пример жестокости. Если страсти и жажда войн научили проливать человеческую кровь, то законы, создаваемые, между прочим, для смягчения нравов, не должны множить примеры зверства, что особенно гибельно, ибо смерть в силу закона свершается методически и с соблюдением правовых формальностей. Мне кажется абсурдом, когда законы, представляющие собой выражение воли всего общества, законы, которые порицают убийства и карают за него, сами совершают то же самое. И для того, чтобы удержать граждан от убийства, предписывают властям убивать. Какие законы истинны и наиболее полезны? Это те договоры и те условия, которые все готовы были бы соблюдать и предлагать, пока молчит всевластный голос частного интереса, или когда он совпадает с интересом общественным. Какие чувства возбуждает в каждом смертная казнь? Мы узнаем эти чувства в негодовании и презрении, с которым каждый смотрит на палача, хотя тот лишь невинный исполнитель воли общества. Он — добрый гражданин, служащий общественному благу, необходимое орудие внутренней безопасности государства. Такой же, как доблестные воины, охраняющие его внешние рубежи. Отчего же происходит это противоречие? И почему это чувство, к стыду разума, неискоренимо? Потому что люди в глубине души, которая более чем что-либо продолжает оставаться сколком первозданной природы, всегда верили, что их жизнь не подвластна никому, кроме необходимости, которая твердой рукой правит миром.
    Что скажут люди о мудрых властях и чопорных жрецах правосудия, посылающих с невозмутимым спокойствием преступника на смерть, обрамленную торжественными формальностями, о судье, который с бесчувственной холодностью, а может быть, и с затаенным самодовольством от осознания собственного всесилия отправляется наслаждаться радостями жизни, в то время как обреченный судорожно вздрагивает в предсмертной тоске, ожидая рокового удара? «А, — скажут они, — эти законы — не что иное, как ширма, скрывающая насилие и продуманные и жестокие формальности правосудия; они не что иное, как условный язык, применяемый для большей безопасности при уничтожении нас, как жертв, приносимых на заклание ненасытному Молоху деспотизма».
    Убийство нам преподносили как ужасное злодеяние, но мы видим, что оно совершается без малейших колебаний и без отвращения. Воспользуемся следующим примером: насильственная смерть по описанию очевидцев представляется нам ужасной, но мы видим, что это — минутное, дело. Насколько же легче будет перенести ее, если не будет томительного ожидания и почти всего того, что есть в ней мучительного! Таковы пагубные и ложные умозаключения, к которым всегда, правда, не вполне осознанно, приходят люди, предрасположенные к преувеличениям, люди, которые, как мы видели, предпочитают скорее нарушать религиозные заповеди, чем следовать им.
    Если мне попытаются возразить с помощью примеров, доказывающих, что во все времена и у всех народов существовала смертная казнь за некоторые виды преступлений, я отвечу: эти примеры ничего не значат перед лицом истины, не подвластной никаким срокам давности, ибо история человечества представляет собой необозримое море заблуждений, на поверхности которого на большом расстоянии друг от друга едва угадываются смутные очертания весьма редких истин. Человеческие жертвоприношения богам были присущи почти всем народам. Но кто осмелится оправдать их? И то, что лишь немногие сообщества людей и только на короткое время воздерживались от применения смертной казни, скорее свидетельствует в мою пользу, ибо это подтверждает судьбу великих истин, которые подобны мгновенной вспышке молнии по сравнению с длинной непроглядной ночью, поглотившей человечество. Еще не пришло время той счастливой эпохи, когда истина, как до сих пор заблуждение, станет принадлежать большинству. Из этого общего правила делались лишь редкие исключения в пользу тех истин, которые Бесконечная Божественная Мудрость решила выделить среди других, открыв ее людям.
    Голос философа, слишком слабый, потонет в шуме и гвалте многих, которые идут на поводу у слепой привычки. Но голос мой найдет отклик в сердцах немногих мудрецов, рассеянных по лику земли. И если бы истине, несмотря на бесконечные препятствия, мешающие ей приблизиться к монарху, удалось, даже вопреки его воле, достичь его трона, то пусть он знает, что она явилась, чтобы поведать о потаенных чаяниях всего народа. Пусть также знает, что перед лицом ее меркнет кровавая слава завоевателей, и что справедливое потомство отведет ей первое место среди мирных трофеев Титов, Антонинов и Траянов.
    Счастливо было бы человечество, если бы лишь теперь для него издавались впервые законы, ибо именно сейчас мы видим восседающими на престолах Европы благодетельных монархов, отцов своих народов, венценосных граждан, покровительствующих мирным добродетелям, наукам и искусствам. Усиление их власти составляет счастье подданных, так как тем самым устраняется насилие, стоящее между народом и престолом. И оно тем более жестоко, чем слабее монарх, и удушает всегда искренние голоса народа, которые становятся плодотворными, если будут услышаны на престоле! Я утверждаю, что если эти монархи и оставляют действующими устаревшие законы, то причиной этого являются неимоверные трудности, с которыми приходится сталкиваться при удалении многовековой, а потому и почитаемой ржавчины веков. Вот почему просвещенные граждане должны с еще большим рвением желать постоянного усиления их власти”.
    С уважением — Елена Урумова, русская, гражданин Российской Федерации, член Пловдивской областной коллегии адвокатов

    • майя говорит:

      Я хочу привести комментарии Павла Астахова о том, как выросло количество убийств — в три раза за год. Удивило накозание матерей,которые убивают своих детей — от 2 до 4 лет условно или 2 года поселений. Может я чего не поняла? Между тем ещё от Павла Астахова статистика — 108 убийств своих детей в 2011 году совершено матерями. Убийственная статистика …

  2. коряга говорит:

    На форуме обсуждение «Поединка» Веллера с Хакамадой продолжается.
    http://www.tv-kritik.ru/forum/showthread.php?t=788&page=25
    Страницы 25-26

  3. Ольга говорит:

    Как ВОР не может учить другого ВОРА не красть,
    как УБИЙЦА не может учить другого УБИЙЦУ гуманизму,
    так и Государство-ВОР или Государство-УБИЙЦА (применяющее смертную казнь) вызывает не только недоумение, но и прямое ОТВРАЩЕНИЕ.
    ПРАВОСУДИЕ ОБЯЗАНО БЫТЬ нравственно ВЫШЕ тех, кого наказывает, иначе у него нет на это права.
    Если Государство УМЕРЩВЛЯЕТ — оно становится УБИЙЦЕЙ.

    Если отец — ВОР и УБИЙЦА, он не может сметь требовать от сына, чтоб он не крал и не убивал. Сын с полным правом переступит через его требования.
    Если любой вышестоящий чиновник — ВОР, он не может сметь требовать от подчиненного, чтобы тот не крал.

    Государству необходим АВТОРИТЕТ образцовой нравственности — иначе в нем нет никакого смысла: замкнутый круг ВОРОВСТВА и УБИЙСТВ не может быть разомкнут никогда, и эта МЯСОРУБКА будет перемалывать неугодных, случайных крайних, невинных и виновных от рождения в одном лишь роковом генетическом коде вечно.
    :)) Надо бороться за авторитет Государственной власти не на словах, а очищая ее СВЕРХУ и донизу от недостойных ее людей.
    Это ДОЛГИЙ и ТРУДНЫЙ путь. Но это все же именно ПУТЬ К ЦЕЛИ, а не бег белки в колесе.

  4. николай говорит:

    Не может Хакамада и её единомышленники принять иное решение, ну обязанны они поддерживать навязываемое нам человеконенавистное отношение к нормальным людям, которых убивают, насилуют, да просто уничтожают. Проплаченна эта позиция не только деньгами, но и ненавистью ко всем нам, живущим в России. Уничтожат они нас.

  5. Anatoly говорит:

    Странное ощущение нелепо замкнувшегося круга оставил этот Поединок. Хакамада… Веллер…
    Обворожительная как всегда Хакамада отчего-то всеми силами навязывает государству функции, каковых у государства быть никак не должно по его природе. Оно, конечно, должно быть строгим – во имя сохранения целостности своего организма – и тогда оно выявляет своих разрушителей и так или иначе изолирует оных, выводит из действия, дабы не разрушали. О воспитательной же сущности наказания мы все давно и много смеялись, как и само государство, поскольку система наказаний никого не воспитывает, просто: попался — сиди! Вор должен сидеть в тюрьме! И меньше всего герой Высоцкого рассчитывал на то, что вор оттуда выйдет паинькой. Смешно… Но! С чего бы это образоваться в разумной голове Ирины той идее, будто государство должно мстить, сводить счёты, быть палачом или мучителем? Царизм – и тот отправлял на каторгу не потому, что мстил и мучил, а потому, что на рудниках никто не хотел больше работать. И Гулаги существовали не для медленного гниения, а для вполне определённых производственных целей, как и для целей бесплатного консервирования командного состава будущей войны. Нынешнее же государство отправляет тех, кому в силу асоциальности нельзя больше находиться среди людей – никогда нельзя! – на долгую мучительную смерть в одиночке. Мне это, извините, напоминает гитлеровский вариант повешения, когда казнь проводилась не по известной английской схеме сбрасывания преступника с большой высоты с петлёй на шее, после чего ломаются шейные позвонки и тот умирает практически мгновенно плюс удушение, а по схеме медленного немецкого подвешивания с вылезающими глазами и вываливающимся языком при постепенно угасающем сознании. Хороша забота о продлении жизни, не так ли? Такова она и наша современная гуманность: медленно гноить, палачествовать, но умрёт гад пусть самостоятельно. А тот тезис, будто бы после двадцати лет подобного одиночного гниения человека, внезапно оправданного, можно отправить назад в общество как ни в чём ни бывало – тоже не выдерживает никакой критики. Вы, пожалуй, романов начитались, Дюма и Дефо, да только прообраз Робинзона Крузо остаток жизни прожил безумным зверем в норе, выкопанной в саду родительского дома. Не бывает психически нормального возвращения после длительного заточения в одиночках. Вам тогда следовало бы позаботиться и об условиях приличного содержания тех, чья вина а вдруг да окажется опровергнутой. То-то серийные убийцы возрадуются! Да и кто Вам сказал, что родственники жертв более удовлетворены знанием того, что убийца заживо гниёт, чем знанием того, что мрази больше нет и никогда не будет? Право, не обманывайтесь. Никто из родственников жертв толком не знает, гниёт ли тот на самом деле или прикупил себе лучшие условия содержания, зато прекрасно понимает мысли Достоевского накануне казни – о том, что любая самая ужасная жизнь лучше смерти. Оно, быть может, не совсем и так, и сам Достоевский попросился бы умереть, побудь он пяток лет в тех условиях, на которые, будучи на эшафоте, мечтал поменять смертную казнь, но об этом узнаётся только потом, а в момент пожизненного приговора и, тем более, в момент подготовки и совершения преступления такая позиция государства психологически воспринимается исключительно как мягкотелость, интеллигентство, слюнтяйство, страх. Чего ж его, такого государства бояться! Ирина, конечно, тут же спросит, а как же тогда быть с невинно осуждаемыми, коих пятнадцать статистических процентов и кои непременно пострадают? Тут есть одна-единственная возможность: все дела, касающиеся высшей меры, должны проходить профессиональную – вплоть до международной! – экспертизу на предмет профессиональности проведения следствия и доказанности преступления. Любое сомнение должно вести если и не к отмене обвинения, то и не к вышке. Но, господа, при наших современных возможностях идентифицировать не только потожировые следы, но и запахи преступления – крайне трудно как профессионально состряпать дело, так и преступнику профессионально не наследить, надо всего лишь расследовать. Профессионально! А вести теперь детские разговоры о том, что по делу Чикатило расстреляли невинного, так ведь ныне вполне достаточно собрать оставленные насильником на теле следы – даже клетки эпидермиса, коих ежеминутно отпадает не одна тысяча – чтобы элементарно определить, был ли тот в контакте с жертвой. Ни одно современное сколько-нибудь серьёзное следствие, как и ни один сколько-нибудь серьёзный суд не верит ни единому слову – даже чистосердечному признанию – если оно не обставлено доказательствами. Не НКВД! Если же это не так, а в России это всё ещё не так, и даже самый добросовестный судья вынужден опираться не на результаты сомнительных экспертиз, а исключительно на собственное ощущение логики событий, тогда это грустно, печально, фатально.
    Но о главном. А главным для меня был и остаётся Михаил Иосифович. Если Хакамада – эталон женского ума, мудрости, то Веллер – это, конечно, философия. Что бы ни говорили о восхвалении живущих, но он стоит в том ряду, где почивают Достоевский, Толстой, Булгаков. Написал Веллер, быть может, не столько много и не столь монументально, но философского осмысления жизни у него не отнять. Так вот, от панегирика – к критике. Михаил Иосифович в этом диалоге мне никак не понравился. Господин Веллер, Вы как-то подрастеряли былую блестящую аргументацию, более того, стали сбиваться на аргументацию противной стороны. Оно конечно можно, если напротив Вас стоит столь неординарная обворожительная женщина, но и той магии Вы могли в своё время противостоять. По крайней мере, не прибегали к аргументам, двойственным по своей природе, следовательно, всегда могущим быть повёрнутыми против Вас самих. Веллер заочно всегда меня этому учил. Я, в данном случае, имею ввиду мысль об остерегающем значении смертной казни. Крайне зыбкий аргумент! Да, наркоторговли нет там, где за это расстреливают, а машины не воруют там, где получают за угон двадцатку. Но преступники-то не идут от этого в рабочие и колхозники – они лишь мигрируют либо из одной преступной специальности в другую, либо в другую страну, где юстиция либеральнее. Азиатские угонщики машин – они все теперь среди вас! Наказания же предостерегают только младенцев и только о причине прямой наглядности. Более зрелых душегубов и тати никогда не останавливали даже самые публичные четвертования и сдирания кожи. Почему? Ответ смотрите у Пушкина в басне, рассказанной самим Пугачёвым – да-да, то самое: лучше тридцать лет, но чистой кровью, чем триста, да падалью. Современная Россия с её разрушенной экономикой и бесконечным распилом трубы – самая питательная среда для воспроизводства пугачёвых. А ещё потому, что все мы и всегда мы считаем себя самыми умными, и мы-то никогда не попадёмся, как те лохи. Психология! Преступник учится на ошибках предшественников, совершенствуется навыками и технически, и меньше всего заморачивается возможным наказанием. А не повезло – смотрите пункт первый о притче Пугачёва Емельяна. Смертоносный Китай не перестаёт расстреливать как казнокрадов, так и просто мясников, а те отчего-то плодятся и плодятся… И тут я перехожу к тому аргументу в пользу смертной казни, который навеян мне в том числе и творчеством самого Веллера, и оттого крайне странно, что он не был использован Михаилом Иосифовичем. Я говорю о селекции. Я говорю о том, что вся история цивилизации есть история беспрерывной селекции населения царствующими над ним правителями. Английское законопослушание (я не говорю об арабской асоциальной экспансии последних десятилетий) не возникло само собой. А уж рассказывать Веллеру, почему современные немки столь неказисты по сравнению с русскими барышнями – это пересказывает уже самого мэтра. Смертная казнь есть метод селекции! Селекцией были как просто казни, так и прочие ограничения – жёлтые билеты проституткам, поражения в правах актёров, отлучение от церкви гомосексуалистов, похороны за оградой кладбищ и прочее. Проститутки были нужны, но никак нельзя было допустить их слияния с массой добропорядочных христиан. Актёры тоже нужны, но крайне опасно вливать их кровь – кровь лицемерия и неискренности, несомненно, как считалось, происходящую от дьявола – в роды благородные, тем более, правящие. И появление профессиональных актёров в ряду современных нам правителей как раз говорит в пользу той средневековой селекции. Опасно! И гомосексуализм, ведущий к чистому количественному вырождению, никак и никогда не мог поддерживаться властями, добывающими пушечное мясо исключительно под лозунгом плодиться и размножаться. Советские законы о мужеложстве или, скажем, об извращениях, к коим относился и анальный секс и минет в гетеросексуальных парах, работали исключительно на повышение рождаемости и на физическое устранение тех, кто этой рождаемости противодействует. Ничего, на самом деле, личного! Понятие мерзости – это всего лишь эмоциональная бирка на нецелесообразных линиях в селекции вида под названием человек разумный. У греков, кстати, не было никакой предвзятости ни к мужеложству, ни к зоофилии – стада овец всегда сопровождали армии в походах – так ведь они и не стремились плодиться сверх меры и экспансировать сверх заселения той территории, которую называли Элладой. Они грабили соседей, но никогда не шли на длительный захват территорий. За деторождение мужчины брались, кстати, не раньше тридцати пяти лет – не наслаивали поколений, как это делается ныне в большинстве южных стран, превращающиеся порой, как превратилась нынче Газа, в осиный и совершенно безумный клубок, удачно паразитирующий на европейском либерализме. Правда, задачи у селекции были порой разные, но они отражали, скорее, возраст наций, чем изменение цивилизационных тенденций. Если совсем ещё недавно конокрадов казнили тут же на месте и порой без суда, поскольку оставить крестьянина без лошади означало обречь всю его семью на голодную смерть, то гораздо раньше действовала Русская правда, по которой – дай бог памяти – пойманный случайно отделывался простым возвратом украденного, пойманный по расследованию – двойной ценой, а пойманный за руку на месте отдавал в возмещение тройную цену. Не пойман – не вор! Это не только поговорка, но и конкретная позиция в своде Русской правды, имевшая тогда вполне определённую селективную цель. Так вот, о смертной казни. Она как раз и была тем методом селекции, который позволял полностью вывести из размножения работы тех особей, что – в соответствии с, разумеется, правящими интересами – были проблематично-неисправимыми. Почему уничтожали родами? Почему Грозный казнил отцов с сыновьями? Да потому, что интуитивно понимал: надо удалять всю линию. Кровожадность же палачей – это чисто психопатическая реакция самих палачей, а вовсе никакое не назидание. Просто, и Грозный, и даже Пётр были одновременно и правителями, и палачами-психопатами. А вот палач Парижа Сансон был культурным начитанным человеком, недурным скрипачом, и в его доме никогда не смаковались подробности казней – табу! Работа такая, которую кому-то надо выполнять. Как бы то ни было, но во все времена убийц и маньяков, если только ими не становились сами правители, безжалостно уничтожали, и, как бы мы к тому не относились теперь, как бы ни лили слёзы по каждой богом данной заблудшей душе убийцы, вся наша современная вполне гуманная цивилизация есть результата непрерывного и планомерного отсечения от неё всего асоциального и слишком уж экстраординарного. Мы, ныне живущие, паразитируем на результатах этой многовековой селекции, и мы должны чётко себе уяснить, что, в силу высочайшей энергоизбыточности человека как вида – это уже буквальное цитирование Веллера – человеческий геном снова и снова будет выбрасывать на поверхность как старые, так и новые варианты асоциального поведения, и поэтому благодушие и неолиберализм, замешанные на демократии, приведут к засилью и последующему их, асоциальных либо вырожденческих, демографическому превосходству. В результате, например: ещё совсем недавно к соревнованиям не допускали женщин, имеющих лишнюю мужскую хромосому . Дискриминация! Но это была не дискриминация, а социальная справедливость в отношении всех прочих женщин, не имевших такого физического преимущества. Теперь же, в силу неолиберализма, это – совершеннейшая дискриминация. Следующий шаг либералов – разрешение бывшему мальчику, а теперь победителю конкурса красоты среди канадок, выступить и попробовать стать мисс-вселенной. Вы можете себе представить, чтобы красивейшей женщиной Земли было признано несчастно уродившееся существо с генотипом мужчины и внешними признаками женщины – по существу, бесплодный гомункул? Это ли было целью выведения той социально адаптированной особи, кою селектировало из себя человечество тысячи лет безжалостным отбором? Не печально? Что ж, и не смертельно – поскольку пока ещё фарс, ширпотреб, массовая культура. А вот предоставление возможности маньякам и убийцам жить и плодиться, пусть и за решёткой – это уже конкретная и вполне ощутимая кожей опасность. Не случайно же даже мусульманкам, подвергшимся изнасилованию, разрешён аборт, несмотря на жесточайшее его противоречие с Кораном. Похоже, что на Востоке несколько больше понимают, до какой степени можно болтать языком, а когда красивенькие слова становятся камнем на шее. И не стоит обольщаться тем, что умеешь плавать, то бишь, издавать либеральные законы, камню на шее ваше умение плавать по барабану – он всех возьмёт с собой на дно.
    Что же касается дискуссии Веллер – Хакамада, приходится цитировать Шарикова: Не правы оба! Точнее, не убедительны, вялы, отчасти нелепы. По крайней мере, на зонах паханы, посмотревшие столь корректную беседу на своих плоских LED-ах, вдоволь повеселились. И поделом.
    Анатолий.

  6. Алла говорит:

    В результате судебных и следственных ошибок могут пострадать невинные люди. В результате безнаказанности убийц продолжают страдать невинные люди, потому что сволочи не боятся правосудия… Хучь сову об пенек, хучь пенком по сове — все одно сове не жить! Так что какая разница по какой причине у нас убивают безвинных?
    Как разница, с чего начать спасать и защищать беззащитных людей? Так можно до морковкиного заговенья ждать пока следственная система вылечится от коррупции и непрофессионализма. (кстати, с чего бы вдруг? Какие к этому есть понуждения или предпосылки?) А пока мы будем бояться всех и вся и главное не верить в справедливость. Разрешило бы гос-во тогда хотя бы официально ношение оружие, чтобы мы могли себе и своих детей сами защитить или застрелить убийцу раз государство сомневается в органах правосудия. А то вот клевый выход предлагается — сидите ровно, глядите как всякая мразь выходит на свободу и бойтесь ее… И ждите, млин, терпеливо пока у нас система раскачается к переменам, а потом когда-нибудь может быть и перемениться… Бред. Я за Веллера. С чего-то надо начинать.

  7. стерва говорит:

    Обратите внимание на комментарии пользователя Ayatoly на станичке форума
    http://www.tv-kritik.ru/forum/showthread.php?p=28672#post28672
    под номерами 256 и 257

  8. стерва говорит:

    Комментарии Анатолия, объединены в один и помещены на этой странице. На форуме осталась ссылка на главную страницу.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *